Журнальный зал: Знамя, 2. Вступительная статья, подготовка текста, коммент.

Любовь Шапорина. Вступительная статья В. Сажина, подготовка текста и комментарии В. Петровой и В. Рецензии на книгу «Дневник. Том 1» Любовь Шапорина. Уникальный человеческий документ. Дневник Любови Шапориной, в основном, .

Книга: Дневник. Автор: Любовь Шапорина. Образец Письма Депутату С Просьбой далее. Аннотация, отзывы читателей, иллюстрации. Купить книгу по привлекательной цене среди миллиона . Шапорина вела дневник с 1898 г. Начав записывать свои мысли и чувства, как это . Журнальный зал Русского Журнала: Знамя, 2012 . Вступительная статья, подготовка текста, . Но отчего бы не поверить в то, что даже если «Дневники» писались не совсем без. Что в своих разговорах с «dear diary» Шапорина действительно . Неизвестный блокадный дневник Любови Шапориной · перейти к тексту. Дневник, несовместимый с жизнью - Мария Степанова о Любови Шапориной. Шапорина пишет это в Ленинграде, в декабре 43-го, .

В двух томах. Шапорина Л.В. В двух томах / Вступ.

М.: Новое литературное обозрение, 2. В начале 1. 92. 7 года мой дед Эдуард Иванович Заборовский вернулся в Россию с женою Франциской Фоминичной и детьми: Джеком, Эдуардом, Робертом, Францем, Марией и Ядвигой, чтобы трудиться на благо молодой Советской республики по своей специальности модельщика по изготовлению деревянных моделей для литейного производства на Гурьевском металлургическом комбинате в Сибири. Возвращался он из Австралии, куда его занесло из Маньчжурии (КВЖД) после поражения первой русской революции, активным участником которой он являлся. В начале 1. 92. 8 года в Советскую Россию из Франции с сыном Василием и дочерью Аленой вернулась дворянка Людмила Васильевна Шапорина (урожд. Яковлева), жена известного композитора. Если возвращение моего деда, пролетария и члена РСДРП, вполне объяснимо, то понять Людмилу Васильевну куда сложнее. Правда, здесь, как и во многом дальнейшем, сильную, но отнюдь не благотворную роль сыграл ее муж, с которым во все годы, даже и живя под одной крышей, они — как видно из дневника — оставались чужими людьми.

Первые записи дневника, относящиеся в 1. Яковлевой было девятнадцать лет, рисуют мятущуюся, мыслящую, нервную, верущую институтку, клянущую собственное ничтожество — “овца, ни на что не годная”, читающую “Крейцерову сонату” и стремящуюся к совершенству: строгое почасовое расписание трудов, которого она намерена придерживаться, решение поступить на медицинские курсы и жить самостоятельной трудовой жизнью, напоминают юную Дашу Булавину из романа “Сестры” приятеля Людмилы Васильевны Алексея Толстого: “Мне хочется быть, знаете, какой женщиной? На будущий год кончу курсы, начну зарабатывать много денег..”. Каждый из периодов Дневника Л.

В. Ахматовой, В. Шишковым, М. В. Петровым- Водкиным, Е. С. Кругликовой, Д. Шостаковичем, организация кукольного театра в Питере, блокада. Сажин во вступительной статье пишет: “Самым точным, по- видимому, наименованием мировоззрения Шапориной было бы слово “патриотизм”.

Взгляды Любови Васильевны сложнее и глубже каждой из трех составляющих, да и их совокупности, определенной Сажиным как патриотизм. Вот очень, очень важное: “Рубили капусту для пирога. Неподатливые листья падали на пол, сечка мельчила остальные — коммунизм с нами делает то же самое: мы все время равняемся по низшему, по мелкому: чуть крупный лист — сечка его пополам. И все мельче и мельче рубится капуста. Так же и мясорубка”. Все? Как бы не так, вот что далее: “У нас расстреливают в спину, в затылок, чуть ли не в упор. Можно ли придумать более подлую казнь, более подлый народ?

Меня начинает искренне возмущать, когда во всех бедах обвиняют правительство, большевиков. Народ подлый, а не правительство, и, пожалуй, никакое другое правительство не сумело бы согнуть в такой бараний рог все звериные инстинкты. Я помню этот звериный оскал у мужика при дележке покосов” (1. Такой вот патриотизм и национал- большевизм. Нет, не благодушествовала Л. В. Встречаю гражданку с тазиком, наполненным кислой капустой.

Как теперь все делают, бросаюсь к ней: “— Гражданка, где вы брали капусту? Я засмеялась. Все понятно. Рядом находится распределитель НКВД” (2. Вот один из главных ферментов, подпитывающих новое и всегда старое народное сознание: важно самому получить, но куда слаще сознание, что другой не получит того, что тебе положено. Днем же раньше Шапорина записала: “Они, эти люди, могут стоять в очереди часы, дни, сутки. Терпению их нет границ. Это не терпение, а тупость и маниакальная мысль: дают селедки.

Неужели ты не обойдешься без селедки? Нет, это самовнушение, убившее все остальное”. Так совпало, что я читал дневники Шапориной в те дни, когда побывал на выставке Бориса Григорьева в Третьяковке. Наконец- то я увидел столько работ художника, который давно волновал меня. И всю его знаменитую серию “Расея”, о которой приятель Л. В. Алексей Толстой, еще не сделавшийся, по его собственному определению, рабкором Потапом Дерьмовым, писал в 1. Его “Расея” — я бы сказал — особенное, издревле вечное, мужицкое подполье.

Это подполье молчаливо. У него до Григорьева, быть может, и не было своего поэта. Григорьев взломал плиту этого подполья и выволок на свет — раскосое, скуластое, изрытое земляными морщинами лицо полузверя, получеловека. Затем, что оно еще живо, не изжито, затем, что у меня, у каждого, в подполье души эта звериная морщина”. Нередкие антиеврейские пассажи соседствуют с сочувственными: например, после передачи слов Вс.

Рождественского о “засилье” евреев в Союзе композиторов (8 января 1. Евреи в отчаянии. Я поэтому пошла вчера к К. И. Она просто потрясена и, прощаясь со мной, сказала: “Погибла последняя надежда обрести родину””. А еще в этой теме много значит и то, что долгие годы самым близким Л.

В. Толстого, расстрелянный в 3. Да и вообще: как бы нам умериться со скорыми приговорами по пятому пункту.

Особенно здесь показателен, конечно, пунктир поведения “красного графа” с конца 2. Любопытна фиксация того, как развращающе поведение отцов действовало на детей. И мы хотим из них сделать сельскохозяйственных рабочих”.

Алексей Николаевич перебивает его: “Люба, крестьяне, мужик — это свинья, это тысячелетнее свинство, за которое мы нынче расплачиваемся”” (2. А вот отец и сын историки Щеголевы о снятии церковных колоколов: отец — “надо все колокола снять, к чему они и кому нужны?” “И все церкви снимем за пятилетку — добавил Павлуша.

Страшнее лица я не видала. Лицо палача. Высокого роста, худой. Лицо бледное, скуластое, лоб нависает над узкими, тусклыми, косо поставленными глазами. Тонкий прямой нос с приподнятыми краями ноздрей, тонкие в ниточку губы с опущенными углами. Словами не опишешь. Лицо жестокое, беспощадное”.

Вот “встреча Д. Д. Шостаковича с избирателями”. Кавычки этой фразы принадлежат Л.

В. Собрание вела маленькая женщина с пронзительным голосом. Начались выступления. О Шостаковиче почти не говорили, так как весь пафос был сосредоточен на том факте, что Сталин дал согласие баллотироваться в Кировском районе Ленинграда. Начал поэт Прокофьев и пропел акафист. Говорило человек семь или восемь — и все на ту же тему. Наконец последний, прокрича истошным голосом славословия, заговорил о Шостаковиче, рассказал уже спокойно его биографию, он все время повторял: Дмитрий Дмитриевич Шостакович один из выдающихся композиторов, он выдающийся композитор, не коснувшись конечно, совершенных над ним экзекуций (“Это запрещено”, — шепнула мне Софья Власьевна). Затем вышел Шостакович, грудь которого была завешана регалиями: с одной стороны болтались четыре лауреатских значка, с другой — целая масса медалей и орденов.

Ура!”” — и вновь крик и рукоплескания. Глядя на аплодирующий президиум, я уяснила себе происхождение слова “руко- плескание”. Шостакович, например, как- то особенно вытянув вперед руки, отгибал их в локте и затем хлопал” (1. Но не раз будет и такое: “Подлинное творчество Шостаковича все проникнуто этим ужасом, преломленным через внутренний скепсис, что дало “Нос”, “Леди Макбет”. Глубокий трагический гротеск. А гениальные “Еврейские песни””.

Что ж, замечу лишь в заключение, что дневники Шапориной не есть какое- то безупречное воспарение над страстями человеческими, мелочами жизни, интригами и прочая. Она и пристрастна, и нередко несправедлива, но нигде не лукава (я особенно не мог не отметить этого, читая пред тем три тома дневников Корнея Чуковского). Зачастую ее рассуждения и оценки продиктованы общественным мнением, с присущими ему на тот момент предрассудками.

Купить книгу, читать рецензии . Впервые публикуемый ее дневник - явление уникальное среди отечественных дневников XX века. Он велся с 1. 92. Ленинграда, политические репрессии, деятельность НКВД, литературная жизнь, музыка, живопись, театр и т.

В книге нашло отражение близкое знакомство Шапориной с А. А. Ахматовой, А. П.

Остроумовой- Лебедевой, Н. С. Тихоновым, А. Н. Толстым, Д. Д. Шостаковичем, М. В. Юдиной и многими другими известными современниками.